A Day In The Life

Раньше кино делали люди добрые. Посмотрела Stagecoach. И никакой синей гаммы, и никакой гаммы вообще. Хорошо же.

Что делать, если вторые Трансформеры понравились? Ну, то есть, каким-то совершенно непонятным образом. Типа "вау, колесико туда, пружинка сюда, ну надо же - почти человечек!" Не могу объяснить, короче.

Есть что рассказывать обычно тому, кто особо ничего рассказывать не хочет. Поэтому ЖЖ - это странное место.

А знаете, что я делаю в то небольшое количество свободного времени, что у меня есть (это помимо трансформеров)? Пеку лепешки и набиваю рассказы старушек. Я серьезно. У меня диалектологическая практика. Даже смешно.

Если добавить орегано и базилик, итальянской получится даже квашеная капуста.

У меня три одинаковых будильника из Икеи, сундук мягких игрушек и водолазки, которые я носила еще в школе. Ох.

Лососевое масло - это гламурный рыбий жир, да?

Какие они, дети кидалтов? И есть ли у кидалтов дети?

Поход в магазин кажется серьезнейшим путешествием. Магазин в пятидесяти метрах. Неожиданно. А раньше я летала из Ниццы в Москву и обратно без видимого утомления.

Тыква с барбарисками. Шафран. Все желто-оранжевое. Осенние фонари включаются рано. От цветов остались колышки, обернутые белым.

Очень хочется все собрать и куда-нибудь деть. Подарить, продать или уничтожить. Старые тетради с нидерландским, например. Акриловая краска вот никому не нужна? Много всего маргинального по углам.

Два года назад я сочинила стишок. Колыбельную. Про то, что нет ни ценностей, ни ориентиров, мол, спи, младенец мой прекрасный, нет ни Шира, ни русской классической литературы, ни свободы. В общем, всё предано и продано. Это было давно. Сейчас есть кому петь колыбельную, но зарифмованные болотные кочки меня не радуют, и, полагаю, не обрадуют младенца.

Все чаще читаю в Сети про поколение индиго. Чего-то такое, новое восприятие, новая раса, новый тип ДНК. Бла-бла-бла. Мысль о смене поколений не даёт покоя. Индиго – ну надо же. Где же это было про стремительное сворачивание кругов?.. Родившиеся сегодня принципиально отличаются от родившихся лет пять назад. Круги возвращаются к точке.

Мы читали в 15 Ролана Барта, в 16 – Баркова, в 17 – фольклор и формалистов. Это, конечно, из-за филфака. Ориентиров не было. Ориентиром был библиографический список в конце прочитанной сегодня книжки. Цепочка уходила в никуда: в начале всех осознанно прочитанных текстов лежала какая-нибудь ветхая брошюра, бессмысленно купленная у букиниста. Это было печально. Всё время казалось, что должно быть иначе.

Я так и не поняла, в чём функциональность распашонок.

Не вполне ясно, как вести дневник после такого перерыва. Всем привет.

Премьера фильма "Как я храбро сражалась с жаждой знаний и что случилось потом" (более известен как "Light of Knowledge") состоится 8-го апреля в 20-00 в ГЦСИ:

http://www.ncca.ru/events.text?id=193

Заходите, буду рада.

Я практически забыла Лазурный Берег. Любила же его за что–то. Когда–то давно. За разные земные блага, кажется: мороженое, кружева, оливки, пальмы и бешено растущий бамбук. А теперь не люблю.

Французских друзей у меня и вовсе не осталось: призраки из фессбука беспокоят по пустякам и по праздникам. Так что Люда и Серж – это, в общем–то, единственные мои друзья того времени. Хотя с ними связь почти утеряна, контакты устарели. Смею надеяться, еще увидимся, хотя не представляю, где они сейчас: во Франции или в Италии.

Мы познакомились весной 2006–го. Уличный художник Паулино – бездарный, но улыбчивый – пообещал познакомить меня с русским художником. Тогда я радостно бегала по Старой Ницце и не уставала восхищаться душными улочками и престарелыми домами. Учила ниццкий диалект по мемориальным доскам. Вставала рано, ходила на рынок за абрикосами. Море, правда, уже тогда надоело. Синее, мельтешит. Я редко гуляла по Променаду. Так вот, Паулино предложил мне знакомство с талантливым русским, я поморщилась при воспоминании о родине и неделями отнекивалась. Месяц спустя меня практически ткнули носом в холсты, прислоненные к желтой стене пиццерии. Русский оказался украинцем, но не в этом суть: мы все родом из Советского Союза. Я широко улыбалась, хранила скепсис и ничего не понимала в живописи. Я и сейчас не знаток. Чему рада. Люда, жена художника, в джинсовой безрукавке, показывала мне каталог и увлеченно рассказывала про каждую картину. Серж тогда распродавал свои холсты итальянского периода, они были очень энергичными. Серж вел себя на удивление дружелюбно. Потом я все время недоумевала, что побудило его сдержать фырканье: ему–то весь европейский юг давно опостылел, а я с энтузиазмом рассказывала даже про то, где можно постирать вещи в Старой Ницце. Люда, впрочем, слушала меня с видимым удовольствием и интересом. Мы сошлись на том, что в России все равно куда хуже, чем на Западе, и на любви к искусству. Я тогда о режиссуре и не мечтала, хотела получить киноведческое образование. Серж, как выяснилось, художник со стажем, звезда советского андеграунда, живописец мирового уровня. Хотя о том, что Серж – по–настоящему крутой художник, я начала догадываться лишь через полгода активного общения. Примерно тогда, когда поступила в киношколу.

С весны до осени мы ходили друг к другу в гости, Люда готовила итальянские блюда с неуловимо советским привкусом: рис с томатным соусом, фаршированные помидоры, печеночные оладьи. На мансарде, где они жили, летом было невыносимо душно, зимой – невыносимо сыро. На шкафу стояли куклы, пол был застелен прозрачной пленкой, спаниель Орлов – благородный монегаск – спал рядом с колонками и, кажется, фанател от «Лед Зеппелин».



Из окна я разглядывала холм и водопад. Ницца всё время шумела. Серж рассказывал про авангардное подполье украинского города Сумы: как их забирали в КГБ, вешали фотографии на доску позора, как художники ездили добывать винилы, как устраивали выставки и дискотеки. Люда вспоминала липовую аллею. Ностальгии ни у кого не было, все просто тосковали: не то от бедности, не то безысходности. В Ницце дела совсем не клеились: галереи ничего не платили, меценаты скупились. Быт они так и не сумели обустроить: долгие годы Серж печалился из–за отсутствия в ниццких магазинах акриловых красок определенной марки, пока мы с мужем не узнали, что поставку этой краски можно запросто наладить из ближайшего итальянского города.



Осенью я предложила снять слайдофильм про Сержа. Вместе с толпой инфантильных французских юношей мы проводили вечера в компании с фотокамерой и уставшим художником. Мы заставляли Сержа улыбаться, позировать, сидеть на лестнице, давать интервью, рисовать перед камерой. Надо сказать, репортажная съемка вышла вдохновенной: размытые мазки кистью, оптимистические желтые круги на холсте, крупные планы рук.



Потом Серж давал интервью. Он не любил ни камеру, ни микрофон. Запись выходила косноязычной: он вяло рассказывал, что границы между абстрактной и фигуративной живописью нет, что тени очень выразительны, что никому ничего не надо, что его называют постэкспрессионистом. Ради забавного монтажного решения я попросила его сделать целую картину. В финальной версии диапорамы фотография с видом из окна перетекает в кладбищенский черно–белый рисунок этого самого вида. Жаль, зрители реагируют на другие вещи: на социальную значимость, например. Впрочем, тут тоже все сложилось хорошо: как–никак судьба бедного советского эмигранта. Слайдофильм быстро стерся из памяти, а недавно я обнаружила его на официальном диске ESRA, правда, отчего-то меня в списках авторов не значится.



Весной 2007–го я неожиданно для себя принялась рисовать и листать альбомы по искусству. Серж учил меня использовать трафареты, выбирать кисти, рассказывал про графику Шилле и Климта. Вообще–то он рассказывал про многих: часто – про современников, реже – про классиков, – но австрийцы запали мне в душу. Еще Серж восхищался японской гравюрой. Он говорил, что для того, чтобы нарисовать гору, нужно всю жизнь рисовать горы. Вспоминал Сезанна. Я до лета училась живописи. А потом уехала. Стопка рисунков и пара холстов до сих пор валяются где–то в Ницце. Все покрылось отнюдь не метафорической паутиной.

Серж с Людой перебрались в Италию. Я нарисовала в России что–то невнятно концентрическое и фиолетовую лопату. Потом наступила зима – и стало совсем не до живописи.

Надеюсь, у них всё хорошо.



( Еще холсты и графика )

Картинки со съемок фильма "How I Fought Bravely the Thirst for Knowledge and What Happened Then" (a.k.a. "Light of Knowledge").







( +4 )
Все фотографии со съемочной площадки - тут.

Фотограф - Наталья Думко.

Для тех, кто с нами работал, работает или хочет работать.
Все, что мы делаем в области движущихся картинок, будет пока официально обретаться в коммьюнити Mighty Eye.
Смело вступайте, рады видеть всех, кто нам друг.

А тем временем мы закончили кино. То самое, которое для немецкого фестиваля. На саундтрек любезно одолжила музыку группа «Volcano The Bear». Теперь мне легко. В MySpace новые френды уважительно обращаются ко мне «dear avantgarde artist».

Мы неспешно ищем место в Москве, чтобы показать кино всем желающим. А заодно и клёвую документалку про группу «Faust», снятую нашими французскими друзьями, и еще кое-какие эксклюзивные редкости. Может ли кто помочь с организацией (хотя бы советом)?

Мои близкие друзья собираются снимать квартиру. Я искренне желаю помочь им в поисках, поэтому решила поинтересоваться, нет ли у вас, дорогие френды, каких-нибудь подходящих вариантов. Квартира нужна недорогая, вероятно, однокомнатная, но близко к метро. Всем заранее спасибо за помощь.

( +1 )

Во Франции я по-прежнему завтракала шоколадными булочками, по-прежнему покупала оливковое масло, по-прежнему читала Толстого и по-прежнему любовалась разноцветными жирными карпами в японском саду.

Розоватые горы снова обнимают Прованс, я езжу высокоскоростными поездами, листаю сборник с фотографиями Сола Лейтера, рассматриваю у Халдея советских девушек в косынках.

Ницца не меняется или меняется по-старушечьи неловко: на часах с боем появилась паутина, знакомый клошар побрился налысо, стены потрескались.

Лионский старый город - это маленькая Италия.

Снова фотографирую на плёнку.

Еще фото с репетиции - тут

Режиссер - Миша Абанин.





Season of Glass.

( Кровь, насилие и видео )

Больше фотографий со съемок - тут.

Другие фотографии с фестиваля (много!) - тут.

Жан-Эрве Перон и Стивен Стейплтон.



Henry Cow тридцать лет спустя.



Янку Думитреску.

Другие фотографии с фестиваля (много!) - тут.

Сегодня был второй показ нашего фильма (по просьбам трудящихся). Авангардной публике, кажется, нравится всё: и саунд, и видео. Из отзывов стало ясно следующее:
- кино очень жестокое, волнующее, вспоминается Такаши Миике;
- кино медитативное, успокаивающее (Заппи Дирмаер);
- кино снято в традициях сюрреализма;
- кино подлежит сложному анализу, его рассматривают как протест против книжного знания и попытку вернуться к корням и истокам;
- в кино много отсылок к “Хэллоуину” и поднята тема каннибализма (французские документалисты);
- символы – да! – читаются, детали привлекают внимание: большие и маленькие белые мячики, девочка-вампир со страшными клыками, старые плакаты во французской медиатеке;
- авангардная публика любит Кевина Койна, все замечают диск, появляющийся в одном из кадров;
- в черном парике я неузнаваема;
- Тузик – клёвое и необычное имя для собаки.

Дети авангарда и мое кино (за шторкой):

Премьера нашего фильма состоялась вчера. Jean-Herve лично отпилил для меня кусок холста на подрамнике, и мы соорудили самодельную афишу, уместив на ней непроизносимое название (How I Fought Bravely the Thirst for Knowledge and What Happened Then) и кучу слоганов вроде "books are evil", "ешь книги - они вкусные" или "pages: have them turned, have them burned". Кинозал маленький, всей публике мест не хватило. Саунд Ронни неожиданный, шумный и - важная деталь - идеально синхронизированный. Когда меня попросили сказать пару слов перед показом, я, заикаясь, сказала человеку у пульта: "Play it". После премьеры зрители подходили и сообщали мне, что кино очень жесткое и жестокое, спрашивали про thanks Тибету, ругали Новую Эру.

Faust были нереально круты. Слов нет. Nurse With Wound искренне радовались концерту и в комментариях произносили лишь "fucking awesome" и "fucking great". Steven Stapleton участвовал в перформансе и в живом времени нарисовал невероятно прекрасную картину. Где-то в середине концерта, когда очертания рисунка стали относительно четкими, один из зрителей сказал Стивену: "Now I can see what you wanna do". Тот прищурился, посмотрел на холст и ответил: "I can't". После концерта Жан-Эрве увидел картину и восхитился. Стэплтон скромно ответил: "Ты мне сказал рисовать - я и рисовал все полтора часа".

Тим Ходжкинсон чудесно говорит по-русски, с легким английским акцентом. Рассказывал про тувинских шаманов.

Шипхорст - это какая-то удивительная деревня. Идешь по улице, любуешься лошадьми и ветряными мельницами, встречаешь Криса Катлера, киваешь головой, продолжаешь путь. И деньги у нас тут игрушечные - просто талончики с цифрами. Утопия.